Триумф Пана

Frater Omnia Vincam (A∴A∴) (Виктор Нойбург)

Художественный перевод: Екатерина Дайс

Виктор Бенджамин Нойбург (Victor Benjamin Neuburg) — Frater Omnia Vincam (A∴A∴) участвовал в опытах Алистера Кроули с енохианскими эфирами, результат практики был выражен в знаковой для A∴A∴ работе «Видение и Голос». «Триумф Пана» был написан вскоре после этого и несет на себе соответствующий отпечаток.

Джеральду Пинсенту
LAMPADA TRADAM

I
Я вижу трёх божеств, меня когтящих,
Впивающихся в грудь мою жестоко.
В широких крыльях, тихо шелестящих
Я заключён под неусыпным оком.
Они мне лгут, что дело всё в покое,
Но юность – это то, что их пленило.
Я тщетно к ним взываю, но их трое –
И я противиться давно не в силах.

II
Одна – с горящим взором чаровница,
Чьи нежные и чистые желанья
Позволят мною страстно насладиться,
Она была уверена, что знанье
Предвечного, какой-то древний ужас
Лишь наслажденью яркому послужит
Но падая в её объятья, рушусь,
Она иссушит душу, всё разрушит.

III
Второй же бог смеётся надо мною
И трогает как робкую добычу.
Касается ладонью ледяною,
И в лоб безжалостно рукою тычет.
Он навевает странные виденья,
Они мне недоступны, непонятны,
До той поры, как я вступлю в владенье
Его безумной тайны неприятной.

IV
Горящий и прохладный, Величайший
Из них, умелый, страстный, настоящий,
Кто сделал из меня сапфир горящий
И пепел вытирающую Деву,
Кто видел свет бессмертный, исходящий
Из самого нутра, мои напевы
Любви в отчаянье пришедшей, падшей
От столкновения с небесной сферой.

V
Он вымазан навозом всех времён,
Сквозь эту корку свет во тьме сияет,
То племя мертвецов, он окружён
Язычниками всех мастей, кто знает
Что в дар ему поднесть – мужское семя,
С неповторимым стойким ароматом.
Но он отверг всех их за это время,
Меня ища, божественный анатом.

VI
Я – бог, и жертва, заклан я в величьи.
Поэтому поток моей души
Ломает всё в ближайшем пограничьи.
Поэтому я мускулист в тиши
И символом стал этой ночи Пана,
Я плоть от плоти бога моего,
Я тень его пьянящего дурмана,
Мерцают формы, грезит божество.

VII
В печали я нарушил ту беспечность,
Которой обладают вещи, смыслом
И переменами полны. О, вечность
Что буду предаваться скорбным мыслям!
Владыка, это жжение в груди
Ты вызвал, за меня не опасаясь.
Я вечно счастлив, ада посреди,
Я никому не нужен, всех касаясь.

VIII
Из сердца одинокого летит
Стрела существования. Я вижу
Ту цепь, что бытие соединит.
О повелитель, я свободным вышел,
Ведь ты любую страсть мне отменил,
Желать могу лишь твоего огня,
Я слышу трепетанье этих крыл –
То шелест времени, возвысивший меня.

IX
Ненужной тенью, сломанной игрушкой,
В пыли, в углу, невидимый, забытый,
Травинкой на лугу и безделушкой
Среди костей богов, давно убитых,
Что даровали сердцу жар дыханья,
И яростью наполнили сознанье,
Лежу, с разбитым от удара сердцем
Печальным интровертом, иноверцем.

X
Был тёмен путь, но путник был бесстрашен
Как смерть в любви, хоть сердце и разбито,
В сухих глазах нет слёз. Пройдя меж пашен
Искал луг Пана, ото всех укрытый,
Где он играет на свирели дикой
Для нимф, фавнов, ветра и растений.
Больной сатир сирены бледноликой
Поющий песню о тоске и тени.

XI
Я – плод засохший мирового древа,
Печальный, обречённый, утаённый
Всё вынесу, без боли и без гнева,
Душой поющий, значит – упоённый.
Ликуй, бог Пан, что я всегда с тобой,
Что я принёс на этот луг вина,
От девственного сердца, что судьбой
Разрушено, но сталь души видна.

XII
Сервильные певцы бесплодных лет,
Что им осталось рассказать толпе?
Какой слезливый сочинить сонет
О мертвецах и о своей алчбе?
Но мы, мой Пан, в величии мудры
И непристойны в страсти паутине,
Вокруг горят желания костры,
Неведомое зреет в середине.

XIII
Мы спящего нашли. Пирушка Пана
Далеко увлекла с собою душу.
На демона похож заснувший рано,
Но просыпаясь, этот образ рушит.
В его глазах мы утренней звезды
Увидели сияющее место,
Прижавшись к богу Пану, зри следы
Рассвета, что алеет как невеста.

XIV
Рождение огня, солёный сок,
Что в теле протекает неустанно,
Излечит зимний сплин, что так жесток.
Твоих волос касаюсь я спонтанно.
Их запах одуряющий лизну,
И принесу язычества весну,
Так единенье наших тел сорвало
Завесу горя, смерти покрывало.

XV
Познай со мною вместе ту весну,
С глазами, что горят сильнее солнца,
Когда она ослепнет, пелену
Сорви ещё раз – раствори оконца,
Взгляни на мир и удивись тому,
Что жалкого отчаянья не будет.
Но Пан! Пан! Пан! В длину и в глубину
Весь мир в экстазе огненном заблудит.

XVI
Они пытаются изгнать любовь,
Но вечная любовь живёт в душе,
Они убили радость, только вновь
Она растёт и проросла уже.
Когда земля величественной станет,
И царство времени пространство победит,
То семя, что нам отдано отцами,
Вернётся к тем, кто жезл и розу бдит.

XVII
Свет угасает в небесах притихших,
Мы видим золотое ожерелье
Так ветер дует утренний, постигший
Немой земли седое удивленье.
И воздух вырастает беспредельным,
Сквозь чувства оболочку прорываясь
Он раздвигает небо, движась к цели,
Приливами как Месяц упиваясь.

XVIII
Рассвета чувство возникает вдруг
На западе, что ждёт зарю как чудо.
И покрывало тьмы пронзил испуг
От миллионов копий, что отсюда
Пронзают ночь, и светлая заря
Уже как тело кровью истекает.
Пшеница проросла у алтаря,
Креста во мраке, злато вверх вздымая.

XIX
Пройдя сквозь внешний двор судьбы тяжелой,
Мы восседаем на старинном троне.
В том храме, что был назван прокажённым
Бессмертным злом, противником короне.
Помазанники Божьи, ждём судьбы,
Трубы призывный глас, что предрекает
Столетия грядущие борьбы
И будущее в зеркале мерцает.

XX
Мудрее те, кто разделяет скуку
И мутное великолепье дня?
Смелее те, кто сдался, эту муку –
Кричать устало, яростно браня?
Но жизнь безжалостна и равнодушна.
Растёт рассвет и солнце восстаёт.
И смерти страх, и роды ей послушны –
Печальная душа вселенной ждёт.

XXI
Пути расходятся, сияние светила
Над вечными находится песками.
Дорога круче вверх и по настилу
Идём мы осторожными шагами
В страну, что безымянна. Время, боги
Своею мудростью решили поделиться.
И мы узнаем то, что там, в чертоге –
Где древней Тайны тень зашевелится.

XXII
Дороги нет назад, пути сокрыты
В песке печальном и в траве зелёной.
Идём путём запретным, неизбитым,
Где никого не прячется по склонам.
Найдём ли мы немую и слепую,
Священную в своём молчаньи тайну?
Охвачены кошмаром вхолостую –
Любая остановка здесь фатальна.

XXIII
«Откуда?» и «Куда?» слились в ревущем,
Бушующем волнующимся морем.
Мы с бризом атакующим, всё рвущим
Плывём, вдруг оказавшись на просторе.
Беззубый старый рот былой эпохи
Каким-то холодком на нас повеял,
Но растерялся вдруг на полувздохе.
Суровый свет всё лишнее отсеял.

XXIV
Долина озарилась волшебством,
На голема из дерева свет звёзд
Спадает, освещая торжество
Луны и эха музыки, внахлёст
Ложащийся на горы первый снег,
И лунный свет, и в кукурузе – дождь,
Тропическая ночь, восторги нег,
Рассветный путь, которого не ждёшь.

XXV
Границы человеческих решений
Мы перешли. И ведьмы воют громко,
Пылающие от своих свершений,
Напрасно огрызаясь на потомков.
Плюмажи, капюшоны, колпаки,
Здесь маги нападают неслучайно,
Стараясь ядовитые клыки
Вонзить в нас за завесой этой Тайны.

XXVI
О, запертая навсегда в аду,
С глазами, что сияют лишь от боли,
Ты мать святой тоски, к тебе бреду,
Ты – дева с волосами на раздолье
Струящимися. Звали не напрасно,
Несли тебе вина в изящных кубках,
Чтоб стало легче той, что так прекрасна,
С вакхическою пеною на губках.

XXVII
Схожденье вниз. Вечерняя заря
Сгущается, рожденье обещая
Ещё раз после смерти. И земля
Трудящаяся подаёт, вещая,
Нам знаки, что раскроется секрет.
Языческой весны в её веселье
Есть признаки, и воздух ей согрет,
Тень вечности вокруг – в любом ущелье.

XXVIII
В Аиде пыльном тени от вещей,
Рождённые от скорбных дум, хранятся,
Бесформенные копии пращей,
И дамы, что военных не боятся.
Кокетки, очаровывают нас.
Мы рады – лишь бы в прошлое вернуться!
Но сказку разрушаем в тот же час,
Стремясь в стремнине горной окунуться.

XXIX
Штурмуя горы, прекратив мечтать
О прошлом неизвестном и туманном,
Кровавых рек теченье наблюдать,
И кости воина под взглядом врана,
Парящих в отдалении орлов,
Что кружатся давно над местом битвы.
Страсть и любовь, влечение полов
Сквозь жизни одеяло режут бритвой.

XXX
Багряных выдумок, историй легендарных
Я вспоминаю вновь очарованье,
Они пульсируют во мне, коварных
Фантазий рой усиливает тщанье,
С которым расширяется виденье,
Вот занавес поднялся, слышно пенье,
Надежды на скорейшее спасенье
Из глубины земли опять рожденье.

XXXI
О, золотые голоса веков,
О, барды прежней славы, будто птицы.
Взгляните на мой свиток – он таков!
Вдохните пламя в чистые страницы!
О, дайте в одиночестве надменном
Мне заново восстать и обновиться,
Даруйте волшебство своей вселенной,
Огонь сердец, лет легендарных лица.

XXXII
Стремятся в сокровеннейшую суть
Проникнуть божества, меня пленили,
Но я их собеседник, мне взглянуть
Во внутрь себя легко – я в праве, в силе
Заставить их замолкнуть и лежать.
Они ревут как звери – нету толка!
Когда же соберусь их отпускать –
Наполню мир покоем и восторгом.

XXXIII
О, мир теней, что мягко исчезают,
Под жезлом мастера, всецело подчиняясь
На утренней заре, что тихо тают,
В рассвете долгожданном растворяясь.
Ужели зря видение закона
Я созерцал, где воздух резко-синий,
Пронзающий насквозь, и дух амвона –
Молитв, благовоний, запах лилий.

XXXIV
Не знаю, но уверен, затемнён
Путь миллиардом пеших пилигримов.
Прислушиваюсь – ритмом покорён
Тамтамов – инструментов нелюдимов.
Их чарам поддаётся грозный страж,
Объявлен вне закона, как собака
Сидит и сторожит, впадая в блажь,
И медитируя во время мрака.

XXXV
Мир постепенно исчезал из виду.
Я больше не встречал в нём искры света.
Прозрачные и медленные гниды
Печально выбирались из кювета
В пучину, чтобы сгинуть по часам,
Где змеи времени шипели странно –
Завидуя прозрачным небесам,
В отчаяньи шипя свои пеаны.

XXXVI
Но паника охватывает нас,
Разбиты чаши, виноград растоптан,
Всё кажется бесформенным сейчас,
И ужас бесконечный нам нашёптан.
Горящие глаза, размах крыла,
Мощь горной песни, в Альпах прозвучавшей,
Безрадостно лежат в кислице чаши –
Здесь тень от страха глупого взросла.

XXXVII
Гуляки разбежались, ветер веет,
И бражники рассыпались в пространстве.
Дух запустения над местом реет,
Над пламенем веселья, нег и пьянства.
Потеряно, разлито и забыто,
Здесь яркие гирлянды не горят
О, удивлённый лоб гермафродита,
И новым пламенем горящий взгляд.

XXXVIII
О, тени, тени, всюду только тени,
Лепечущие песни нежно, страстно.
Но где одно из главных их стремлений –
Исправить мир и древнее несчастье?
Трепещущие слабые молитвы,
О, тени, тени, всюду только тени…
Рожденные для упоенья битвы –
Мы возвращаем радость наслаждений!

XXXIX
Отдай мне, мастер, право призывать
Блуждающий огонь назад на землю,
О, если бы душа могла летать
В ночи к победе, что одну приемлю.
Да, я хочу святой восторг разлить –
Вино экстаза, негу иступленья
Неважно – умереть мне или жить,
Но я пребуду вечно в упоеньи.

XL
Что знаем мы о радости, бродя
По скучным тропам, глаз не поднимая?
На запертые двери не смотря,
Но о сокрытой тайне рассуждая.
Пылает роза – огненный цветок,
О, розы, с пира брачных наслаждений
Оставшиеся, как Любви глоток,
Что пьёт Желание – жених и гений.

XLI
Налей же мне вина! Пусть песня льётся
И побеждает скучную молитву
Из страха и привычек, пусть смеётся.
Из запахов мистических палитру,
Оттенков света и невыразимых
Вещей вокруг себя распространяет.
Пусть радость разливается незримо,
И бешеный восторг нас всех пронзает.

XLII
Даруй мне лиру, чтобы пробудиться
И разбудить священную весну!
Позволь всем душам заново родиться,
Пусть жизни сок не клонит нас ко сну.
Я песню сочинил, которой жаждал,
Во мне течёт ещё вода морская,
Не только кровь, пускай умру однажды,
Но люди без стыда экстаз взалкают.

XLIII
Не грежу я, а жажду пробужденья
Людей при свете утреннего чуда.
Все избранные примут посвященье,
Я слышу, как шагает утро всюду.
О, подари мне страстный поцелуй,
Чтоб я, Эрот, мог возвестить явленье.
Веселье, пир, восторг, фонтаны струй,
Бог Пан, пеан и Зверя утвержденье.

XLIV
С бесстрашной лирой я и сам бесстрашен,
Свободен, молод, обнажен и весел.
Погас мой факел или же погашен,
Но ночь ушла, и новый день – для песен!
Рождённый в чреслах бога новый день,
Отбрось тоску, которой обуян.
Восславь скорее Пана, бросив лень,
Триумф его воспой! О, бог мой Пан!